МОСКВА. В предыдущем тексте я рассуждал о военной составляющей спецоперации на Украине. С этим мне все понятно более-менее. Но цель любой военной кампании — так или иначе, повлиять на то, как будет после нее, в результате нее. И принципиален всегда вопрос о том, что дальше? Мы смогли направить ситуацию в искомую и предпочтительную для нас сторону?
Именно ответ на этот вопрос критичен для оценки успешности боевых действий. Любые военные успехи нивелируются, если этого ответа нет или он невнятен.
Приведу пример. Афганская кампания СССР, где все чисто военные задачи решались успешно. А общий результат воспринимался обществом не как успех. Рискну предположить, что причина такого восприятия в недостаточно четко сформулированных изначально «желаемых последствий». Т.е. того самого ответа на вопрос «что дальше?». Нам нужно об этом задуматься сейчас, когда еще идут боевые действия. И поддержка армии народом максимальная.
А вот четкого понимания «что дальше?» обществу не предъявлено. Т.е. общество не сомневается в необходимости того, что делается, а вот понимания, что за этим должно воспоследовать у многих нет.
Приведу пример из мирной жизни. Участок вашего соседа зарос сорняком борщевиком, который разросся там и начинает уже перекидываться к вам. А сосед и в ус не дует и все его устраивает. В какой-то момент вы отбрасываете условности и начинаете вырубать этот борщевик на территории соседа. Понимая, что рано или поздно, зарастет и ваш участок, если сейчас там это не выкорчевать. И тут возникает вопрос: а что вы посадите там вместо борщевика? Т.е. вот там, где сейчас заросли борщевика вы предполагаете после вырубки что? Учитывая, что соседу борщевик не кажется чем-то опасным и вредным и совершенно не смущает его.
Не имея ответа на этот вопрос и плана «что дальше?», вы обречены лишь на бесконечную вырубку этого сорняка. Отчасти мы сейчас в этом состоянии. Общество так активно и бурно отреагировало на украинскую бабушку с красным флагом Победы во многом именно потому, что у бабушки-то этой есть ответ на вопрос, чего она ждет и что есть для нее «образ победы».
«Пришли наши». Поэтому она и вызывает в сердцах людей такой отклик. Она символ не только смелости, а еще и честного ответа на вопрос, что дальше? У нее есть ответ, как она представляет себе это «дальше». Когда пришли и остались те, кто победил нацизм в 1945 году.
Но настолько ли четок сегодня наш ответ, насколько четки ее ожидания? Не уверен.
Пара исторических аналогий в обоснование моей неуверенности. После революции 1917-го года довольно быстро получилось установить Советскую власть в республиках Средней Азии. Не только потому, что у Михаила Фрунзе была четкая стратегия того, как это осуществить в военном смысле, но еще и потому, что сама Советская власть понимала, кто мы такие. Кто те «мы», которые пришли устанавливать там власть и какую. Поэтому в Средней Азии все случилось лет за 10-12. А к началу Великой Отечественной войны эти территории были включены в жизнь СССР по всем понятиям. И социально-экономическим, и культурно-психологическим.
А вот когда мы пришли в Афганистан в 1979 году, этого понимания у нас самих было уже меньше. В Афганистан мы пришли без четкого понимания, кто мы сами такие по отношения к тем, кому хотим помочь. Поэтому наши действия и были несистемными и непоследовательными. То мы боролись с имамами, то боролись за освобождение женщин, то мы рисовали разметку на улицах Кабула, которую никто никогда не видел там и не собирался соблюдать. Каждый раз толком не формулируя, чего же именно мы хотим в итоге тут добиться, что получить. То ли воспроизводим тут СССР, то ли просто ограждаем эту страну от нежелательных для нас внешних воздействий других стран. В итоге армия вела боевые действия под не до конца сформулированные политические задачи.
А когда к 1986 году мы определились, что не собираемся внедрять тут социализм по типу СССР и объявили политику «национального примирения», сразу начал снижаться накал боевых действий, начались компромиссы с частью сопротивлявшихся нам. Стало куда больше поддержки и у тех, кто опирался на нас. Надо напомнить, что еще три года после нашего ухода афганская армия успешно оборонялась и побеждала, что говорит об эффективности нашего там присутствия. И, главное, важности собственного четкого понимания, кто мы по отношению к местному населению, в чем наша задача и интерес, а во что мы не вмешиваемся без необходимости.
Возвращаясь к Украине, кто мы сейчас для украинского общества, для весьма разнородного после 30 лет незалежности и особенно 8 послемайданных лет? Кто мы для населения Украины там, где уже находятся российские войска? И каков наш посыл в отношении остальных регионов?
Мы точно знаем, кто мы для живущих в ДНР и ЛНР. Мы признали их независимость и понятно, что они уже никогда не захотят вернуться в Украину, как политическую реальность. А вот то, что было политической Украиной до 24 февраля 2022 года, требует нашего определения, кто мы и с чем мы пришли. И надолго ли и от чего это будет зависеть? Потому что даже многие люди, настроенные вполне пророссийски, не понимают, пришли мы, чтобы уйти или чтобы остаться? И если остаться, то в каком качестве?
Это проблема множества людей, которые помнят, как в 2014 году их, поднявшихся за русский мир, потом растоптали, сломали, а многих убили. И теперь они хотят понятных и внятных гарантий своей безопасности.
Еще сложнее с теми, кто настроен не пророссийски. Возникает вопрос: что мы предлагаем им в обмен на то, чего они лишаются, перестав быть сегодняшней Украиной? Мы против нацизма, против запрета русского языка, против бездумного следования западной политике.
Понятно.
Но будучи против этого всего мы за что? И мы теперь говорим украинцам: «Вы не будете частью той Украины, которая была такой, а будете…». Кем и чем? Мы можем сами закончить эту фразу? Мы говорим: «Ребят, у вас теперь не будет того и того, но зато взамен будет……». Что? Мы можем как угодно относиться к практичности тех, кто задаст такие вопросы, но с ними нужно работать.
Отвечая на вопрос «что дальше?». Обрисовывая вариант предлагаемого будущего: «теперь будет вот так». Имеем ли мы четкое представление об этом сами?
Если быть честными, мы же сами не до конца понимаем структуру момента, возникшего у нас после 24 февраля. Мы все чувствуем, что наступил новый этап нашей жизни, нашей истории. Мы говорим друг другу, что «как было, уже не будет».
Но мы пока не особо даже начали формулировать, как именно теперь не будет и что будет вместо этого. В обществе витает ожидание какого-то очищения, обновления. Люди так сплотились вокруг специальной военной операции еще и потому, что это дало интуитивную надежду на какие-то позитивные перемены в стране. Мы отчетливо понимаем, что без обновления и очищения многих аспектов нашей жизни мы этот «шторм» невероятного внешнего давления не пройдем. Мы говорим, что теперь преодолеваем полуколониальное состояние в экономике. Но для этого нужно понимание, что теперь станет основой нашего обновленного общества. Какие появятся новые социальные лифты, новые механизмы и подходы в социально- экономической политике?
Многие так дружно поддержали все эти процессы еще и потому, что интуитивно почувствовали, что вот теперь наша страна начала становиться нашей. Но теперь мы должны ответить на вопрос, какой она должна стать и какой должна перестать быть? Что мы берем с собой в новый этап, а что оставляем в прошлом, которое закончилось 24 февраля?
Эти вопросы важны для нас, как для общества, потому что, только ответив на них, мы сможем предложить что-то и тем украинцам, которые готовы прислушиваться и задумываться.
И лишь начав искать эти ответы здесь, в России мы дадим еще более четкий ответ, ради чего воюют наши солдаты, и ради чего мы будем переносить неизбежные тяготы небывалого внешнего давления на нашу страну и ее экономику.
А заодно сможем четче сформулировать и свою информационную стратегию в пресловутой «информационной войне».
Но это уже тема отдельного разговора
Продолжение следует…
