МОСКВА. Сегодня 4 октября. Именно в этот день стоит снова объяснить одну принципиально важную вещь про свое отношение к происходящему в нашем обществе и его перспективам. Я инстинктивно и рефлекторно против любых призывов к резким переменам, звучащим с обеих крайних позиций ровно потому, что пережил этот день, 4 октября 1993 года, как событие не «вообще», а событие личное. Потому что мои друзья, сослуживцы, однокашники были на обеих сторонах противостояния, вылившегося 3-4 октября фактически в боевые действия в центре Москвы.
И волею судьбы я оказался в самом центре в прямом смысле слова. Эти короткие, но яркие моменты, не забыть. И, наверное, уже пора напоминать об этих событиях всем, кому меньше 40, и кто не мог прожить их лично. И этот опыт, его наличие или отсутствие, сильно влияет на отношение и восприятие, на резкость оценок происходящего.
3-го октября я был у друзей в общежитии МГУ на проспекте Вернадского. Днем мы услышали о прорыве милицейских кордонов вокруг Белого дома демонстрантами и о том, что фактически защитники Белого дома установили свой контроль над прилегающими кварталами и двинулись к Останкино. Честно сказать, на тот момент я не занимал какой-то четкой позиции относительно противостояния президента и парламента. Думаю, как и большинство москвичей и тем более граждан России.
Мне были одинаково не совсем понятны и те, и другие. Но эта новость стала для меня, скорее, личной, чем общественной: дом, в котором я родился и жил, находился как раз недалеко от Белого дома. Окна кухни нашей коммуналки выходили аккурат на Девятинский переулок, ведущий от Садового кольца к Белому дому. Идея, что в окрестностях моего дома разогнали милицию, не очень понятные мне возбужденные люди, как-то тревожила. С моим другом и напарником по экспедициям на Сахалин и Чукотку решили съездить глянуть что как. Вооружились с учетом непредсказуемости ситуации серьезно: нунчаки и перочинный нож.
Домашние рассказали, как весь день бегали через наш двор разные возбужденные толпы. Сначала протестующие к Белому дому, прорывая милицейское оцепление. Потом, уже со стороны Белого дома, разбежавшиеся милиционеры из того оцепления. Потом мутные личности, звонившие в двери с требованиями невнятными и неразборчивыми, но пока лишь на словах. Успокоив дома всех как могли, двинулись к Белому дому, осмотреть поле битвы. Уже стемнело. Пейзаж удручал.
Напоминало это все какой-то не то табор, не то кочевое стойбище. То тут, то там костры из непонятного материала, вокруг греются хмурые мужики разного возраста, чрезвычайно аляписто одетые и экипированные. Какие-то сугубо гражданские ватники, пальто, куртки… Но часть в милицейских шинелях или бушлатах. А поверх у некоторых бронежилеты, каски, в руках пластиковые милицейские щиты и дубинки. Вооруженных почти не было. Но даже сам вид этой разношерстной толпы как-то не вселял позитива. Впрочем и агрессии особой она не излучала. Чего от них ждать было непонятно. Не в политическом, а чисто жизненном смысле, учитывая, что весь этот лагерь располагался в 5 минутах от дома.
Оттуда, зайдя домой погреться, двинули на Тверскую. Куда, как нам сообщили, следившие за всем по телеку и радиоприемнику родственники, вроде как звал Гайдар. А Любимов из «Взгляда» отговаривал. Мне в целом было фиолетово и на того, и на другого, но идея сидеть и ждать непонятно чего точно не улыбалась. Тем более, уже пошли невнятные и от этого еще более тревожные новости о штурме Останкино, стрельбе и жертвах там.
На Тверской было очень многолюдно и при этом никто ничего не понимал. Где-то кто-то формировал из непонятно кого какие-то отряды, но было решительно непонятно со стороны, кто эти люди и за кого они или против кого. В массе своей это по-прежнему была толпа горожан, не понимающих, что происходит, чего ждать от этого и … что делать, но неготовых просто сидеть дома и ждать непонятно чего. И вот это человеческое месиво заполонило собой всю проезжую часть Тверской, как минимум, от Маяковки до Манежки. Ближе к ночи поползли слухи о каких-то движущихся к Москве (или уже по Москве) колоннах военных. Но без всякого понимания цели их прибытия и чего от них ждать.
Помнящие август 1991-го (который я в Москве не застал), горячо настаивали на необходимости двигаться навстречу армейцев, чтобы их остановить. Но на логичный вопрос «Остановить от чего?» ответа не было. Поскольку никто толком не понимал не только на какой стороне он сам и эти военные, но и каковы вообще в данный момент стороны. Даже в желании поддержать «закон и порядок» было категорически непонятно, кто теперь власть и источник закона и порядка. Ведь две недели до этого главный смысл противостояния был именно в претензии на это и президента, избранного нами, и парламента, избранного нами же.
Вот это и осталось во мне главным ощущением того вечера и ночи, полной тревоги, неразбериха и непонятки. При полном и углублявшемся ощущении, что все зашло и движется куда-то сильно «не туда». И еще: ощущение полного сюра, когда ближе к часу ночи вся эта толпа двинула… к метро. Да, к работавшему как положено метро. Где пересадка была до часу ночи и нужно было успеть доехать до дома. Завтра понедельник и всем на работу. Как говорится, война войной, а работу никто не отменял.
Ночевать поехали в общагу, чтоб ночью не тревожить домашних своим появлением и утром вернуться следить за ситуацией. Почти не спали. Ощущение непонятки, смешанной с неясной тревогой не отпускало. И даже алкоголь его не растворял, ибо было совершенно неясно по какому поводу пьём, за здравие или упокой кого и чего.
Благодаря этому встал рано 4 октября и двинул назад в центр. Уже выйдя в начале 8 утра из родной для меня станции метро Смоленская, я сразу понял, что все тревожные ожидания ночи оправдались. Потому что со стороны проспекта Калинина доносились… орудийные залпы.
Тот, кто хоть раз слышал танковый выстрел, ни с чем его не спутает.
Я слышал, но это было на боевых в далеком Афгане 7 лет назад. А теперь я шел в сторону стрельбы от метро по улице, по которой десять лет ходил в школу и всю жизнь в детскую поликлинику! И чем ближе мы подходили к Калининскому, тем надсаднее и звонче раздавалось каждое очередное уханье танка. Как гвозди, вколачивая в гроб ночной надежды, что всё как-то еще наладится. Потому что танки, долбящие поутру с проезжей части Калининского означали переход за какую-то немыслимую до этого грань. Даже Афган был где-то там, где война воспринималась естественно.
Но не тут, в центре Москвы, рядом с домом, посередине между ним и моей школой, недалеко от детской библиотеки, где я все детство просидел в читальном зале окнами на тот самый проспект, откуда сейчас долбили танки. И уж совсем захлопнулось окно надежды, когда я убедился, что долбят они в направлении Белого дома.
И вот ровно в этот момент у меня наступила своего рода полная неопределенность. Нет, я не стал за или против кого-то, не проникся полным сочувствием к призывам одних или аргументам других.
Нет. Все это по-прежнему оставалось мутно вторичным. Но я четко понял, что та грань, которую мы «переехали» вместе с обстреливающими парламент танками — это грань между мирной жизнью со множеством проблем, но с какими-то рамками возможного и новой жизнью, когда можно что-то казавшееся еще позавчера утром немыслимым и невозможным. И силой разгонять служителей правопорядка и стрелять в центре города из танков… еще и по парламенту с парламентариями!
Но и это полдела — главное, что после этой черты непонятно, что еще стало можно из казавшегося невозможным вчера? Ставшего возможным всего за два года «демократической России» того, на что так и не смогли пойти власти недемократичного СССР в августе 1991-го.
Что еще можно теперь и как ответят на этот вопрос вооруженные люди, вечером штурмовавшие Останкино? И их мрачные не то соратники, не то попутчики в ватниках с дубинками, которых я наблюдал ночью вокруг Белого дома. Что сочтут для себя возможным и допустимым они, вчера вкусившие дух превосходства над милицией. То есть органом правопорядка и закона. И какой теперь ответный счет к ним у этих самых органов.
Но все это я так сложно и глубоко описываю сегодня. Скорее расшифровывая тогдашние свои мысли, чем передавая их. На тот момент мысли были куда сосредоточеннее и проще. И практичнее. Я понял… нет, не понял — почуял войну. Не помню и не уверен, что внутри меня звучали именно оба эти слова «гражданская война». Все же истфак-то я как раз только-только закончил тем летом. Но точно внутри меня натянутой пружиной вдруг зазвенело ощущение войны.
Тем более, что чем ближе я под все эти мысли и раздумья подходил к дому, тем явственнее на фоне вздохов танковых орудий слышалось звонкое цоканье стрельбы автоматического оружия со стороны Белого дома. Там шел… бой. Так странно было это не думать даже, а кожей и подкоркой ощущать. И тут ощущение войны полностью затмило размышления о ее «гражданскости». Включился рефлекс.
На любой войне без оружия ты добыча и жертва. Ты мишень. Ты заведомо потерпевший. И плевать за кого я — сейчас мне важно обеспечить себе шанс на защиту и отпор. Кому — пока не знаю. От чего — не ясно. Но… выяснять это лучше не беззащитным. Вот с этими мыслями я и зашел в квартиру, и уже фактически машинально переоделся в камуфляж.
День был прекрасный, солнечный и обещавший быть теплым. Но уже включившийся наполную рефлекс «идем на боевые» заставил и бушлат армейский надеть. Ведь и непонятно было, когда вернусь. Собрался быстро. Даже не помню реакции родных. Признаюсь — не до нее было. Думаю, особо и не лезли они с расспросами, натерпевшись вчера непонятки и тревоги. Вид человека, который кажется знает, что делает, всегда успокаивает. Точно помню — никто не останавливал.
Выхожу во двор готовый… а к чему я готовый выхожу? Куда и зачем? На эти мысли у меня было несколько секунд и метров тридцать. Тридцать метров по двору моего родного дома, тому самому, где дед и мама катали меня в коляске, где вон она песочница, где год пас всю местную детвору мой дядька, сильно сломавший ногу, двор, по которому 10 лет ходил в школу, где играли с пацанами в банку и казаков разбойников, куда выкрикивали из окон извечное «… домой!» наши мамы, из которого ушел в военкомат и вернулся из Афгана… вся жизнь тут.
Счастливая, радостная, теплая. И вот я пересекаю этот двор и… слышу семь лет уже как забытый звук. Его по-разному описывают — как свист, как цоканье, еще как-то поэтично. Я не придумал слов для звука пули. Даже за два года в Афгане не придумал. И уж тем более для вот этого звука пуль, чиркающих по асфальту двора твоего дома в центре Москвы. Наш дом стоит буквой Г, наружная перекладина которой обращена строго в сторону Белого дома. Метров 700 до него. Между нами Храм Девяти Мучеников Кизических, потом какой-то одноэтажный домик, за ним гостиница «Мир». Дальше метров 300 открытого пространства и Белый дом.
Кто, откуда и в кого на тот момент стрелял не знаю. До сих пор никто не знает всего, откуда и для чего велась стрельба. Знаю точно — как только я вышел из-за укрытия дома, пули я услышал сразу.
Нет таких слов, чтобы описать этот звук. Остаются только рефлексы. У кого они уже есть — включаются. У кого нет — вырабатываются, кто успевает выработать… И дальше все только на рефлексах было. Часа полтора. Короткими перебежками мимо бывшей общаги (там потом Илья Глазунов особняк сделал), мимо церкви, вниз мимо одноэтажки к гостинице «Мир». По пути почти никого. Стрельбу слышно все сильнее, и она все гуще и раскатистей. Бухает большими калибрами со стороны моста у гостиницы «Украина» и пожиже, из стрелкового, по всему периметру Белого дома. По звуку понятно — огонь ведут и туда, и оттуда.
Первая остановка — у вестибюля гостиницы «Мир». В вестибюле полная разруха: какие-то окровавленные тряпки, пластиковые щиты милиции, битое стекло. Человек 10-15 гражданских. Часть репортеры вроде, остальные непонятно кто, но все здесь не случайные. Потому что чуть дальше высунулся за гранитно-мраморную облицовку вестибюля, и ты на прямой линии прицельного огня из окон Белого дома
До него метров 200 всего через открытое пространство, где шла на тот момент какая-то стройка. В общем, место не самое приятное, если тебе не нужно тут быть. Огляделся и понял, почему стреляют в эту сторону. По Девятинскому переулку от Садового кольца вниз короткими перебежками движутся группки бойцов. Пригляделся — десантура (автоматы АКС с примыкаемым прикладом), магазины примкнуты, т.е. по-боевому всё. Движутся, прижимаясь к стене нового комплекса посольства США, вдоль нее ели посажены, за ними укрываются. По виду явно срочники. И походу молодые. Каски эти идиотские поверх шапок, противогазы и саперные лопатки на ремнях, подпоясывающих бушлаты (видимо, только-только был приказ о переходе на зимнюю форму одежды). В движениях никакой отточенности. Да и откуда ей взяться для боя в городе.
На мгновение стало чуть спокойнее — свои рядом. И тут первый раз кольнуло: «А кто у тебя сейчас свои? И ты кому? И почему? За что они друг по другу и по тебе лупят? Вот этот пацан там за елкой в 50 метрах. И учившийся на год старше на истфаке афганец с нашей 56 ДШБ. (Я знал, что внутри он был эти две недели). Кто из них сейчас свой, кто чужой тебе и почему?». Это словами долго, а мыслями за секунды пронеслось.
А отвлек перебежавший к нам сюда от стеночки лейтенант-десантник. Глаза как блюдца, потный. «Уходите отсюда! Со стороны Красной Пресни движется колонна БМД, кто такие непонятно, возможно им на помощь», — машет рукой в сторону Белого дома. Тут кольнуло: лейтенант с группой бойцов не знает, что за техника может действовать в районе.
Спрашиваю: «Так вон рация — запроси, кто они и что. Если на технике и в городе — должны ж быть на связи». Ответ ошеломил: «В ней батарейки сели, не работает».
И сразу стало не до мыслей про политику. А он смотрит на меня как-то так с надеждой вопрошающе. И тут я понимаю, что я в тельнике, в полном камуфляже, только что без оружия и слегка небрит.
Не успел додумать, говорить ли ему, что я пока штатский, хотя прибыл как раз с целью скорейшей смены этого статуса. А тут вдали видим движущуюся со стороны Красной Пресни вдоль стадиона «Метрострой» (блин, я ж зимой там на коньках катался) колонну БМД.
Большинство штатских тут же сдуло внутрь. Лейтенант мне: «Будь тут, наблюдай, попробую поближе к ним подойти». И не успел я ответить, он снова метнулся на другую сторону, навстречу приближавшейся первой БМД.
Дальше сцена настолько же сюрреалистическая, насколько показательная для понимания духа всего происходящего. Лейтенант перебегает и ложится за елкой на углу посольского комплекса. БМД приближается, метров за 30 от него останавливается и начинает вращать башней, опуская ствол в его сторону… И тут он совершает самый непредсказуемый финт — вскакивает и бежит назад в сторону вестибюля. Закончится все это могло бы плохо, но у них похоже тоже сели батарейки в рации. И они тоже не поняли, кто эти военные и, поводив из стороны в сторону стволом орудия, боевая машина разворачивается, и вся колонна уезжает обратно, откуда пришла.
И вот тут кольнуло сильнее. Мало того, что в центре города такая заваруха, еще и никто ничего не понимает. И как-то стало грустно и в очередной раз неважно, кто тут красные, кто белые. Вокруг-то все были наши.
Еще вчера вечером! И этот лейтенант, и его бойцы, и те неизвестные в БМД, и даже те, кто сейчас был внутри Белого дома. Что, что, сука, делало нас двумя сторонами? И главное — кто и как, и почему? После этой короткой, но очень показательной сцены, стоившей мне вспотевшего на спине тельника и хб, еще больше захотелось снизить неопределенность ситуации вокруг уверенностью ствола в руках.
Для этого неизбежно нужно было двигать ближе к месту боя. Через ту самую площадку перед Белым домом, куда уже потихоньку перетекали парни-десантники. Перетекали, находя убежище, кто где смог, благо остатки строительных работ таких убежищ предоставляют немало.
На моем пути первое — перевернутый на бок чугунный контейнер для замешивания бетонной смеси. За ним уже укрылись два бойца с СВД (Снайперская винтовка Драгунова). Но для троих места достаточно вполне. Мой камуфляж и тельник уравновешивают их недоумение, что я без оружия. Да и совместное сидение в укрытии под обстрелом сближает быстро:) Стрельба то совсем затихает, то возобновляется. Во время затиший высматриваю следующий рубеж и укрытие, параллельно осматривая окрестности на предмет того, откуда могут стрелять. Ведь так до сих пор и непонятно, кто откуда и почему стреляет.
Чуть правее по направлению движения от нас знаменитый Горбатый мостик, за ним Шмидтовский парк. Туда мы в детстве ходили гулять с дедом. Такое знакомое и почти родное место. Но теперь это уже почти нейтральная зона, кто там, за деревьями парка, не ясно, но стрельба там тоже периодически слышна. За парком старые сталинские многоэтажки. И вдруг один второму говорит, указывая на окно многоэтажки: «Слышь, глянь в оптику, кто там вошкается». Учитывая, что окна, выходящие на Белый дом сейчас вряд ли кто-то открывает просто, чтобы проветрить комнату, а мы оттуда как на ладони. И тут один из них меня удивил… Он поднял снайперскую винтовку, глянул в прицел и выстрелил. «Уже не вошкается», — сказал безразлично и снова сел, укрывшись за контейнер.
Удивил он меня не тем, что выстрелил, а тем, что даже как бы и не особо пытался задумываться и анализировать, стоит ли увиденное выстрела или нет. Был ли повод посылать в направлении увиденного движения пулю. Человек находился в центре мирного еще недавно города, среди своих сограждан, но уже мысленно был на войне. А шла та война всего несколько часов…
Спустя несколько дней после тех событий, когда все газеты только и писали, что о произошедшей в центре Москвы бойне, я прочитал среди десятков трагических историй гибели людей, затянутых буквально на считанные часы в водоворот гражданской войны, о том как выстрелом снайпера была убита подошедшая к окну полить цветы девочка. И адрес обжег — Шмидтовский проезд. Никогда не узнаю тот ли это был снайпер и та ли девочка. Но… разве это имеет значение?
Мне все равно жить с этой памятью — как молодой пацан всего за несколько часов под обстрелом теряет грань между возможным и недопустимым. Самим ходом событий получая некую индульгенцию или иллюзию индульгенции на выстрел без раздумий.
Но в тот момент и у меня не было времени особо размышлять об этом — куда важнее был следующий отрезок, уже до кустов, росших перед самым цокольным этажом Белого дома. Один бросок, и я там. По дороге успеваю подобрать стальной ОМОНовский щит. Не здоровую бессмысленную пластиковую бандуру. А примерно в сантиметр толщиной стальную пластину, с выпуклым ребром посередине, примерно 50х50 см с удобной ручкой и скобой изнутри. Сунул руку в скобу, взял за ручку и вот он уже плотно прикрывает тебя хотя бы от чего-то.
Выстрел с близкого расстояния — не факт, но осколок и пулю на излете вполне. Правда, знать бы что и с какой стороны прикрывать и откуда ждать прилета. Но все ж лучше, чем ничего. В этот момент в нижних этажах здания, до которых от меня теперь метров 30 через кусты, начинается очередной приступ лихорадочной плотной стрельбы. Соваться туда безоружным даже с моим щитом все еще глупо. Жду.
Какое-то время отлеживаюсь за кустами, прислушиваясь к потихоньку удаляющейся вглубь здания стрельбе. Через какое-то время она совсем затихает с моего крыла. Выжидаю какое-то время и передвигаюсь ближе к зданию и чуть левее по направлению к реке. Там невысокий каменный парапет, окаймляющий въезд к главному входу в Белый Дом. Вокруг почти никого, а прямо на парапете лежит неаккуратная стопка бронежилетов. Неподалеку бродят какие-то вооруженные люди в форме, но на меня не обращают внимания. Видимо, считая, что раз я тут и раз у них за спиной, то и дело у меня тут есть, и опасности им не представляю.
Что меня бесконечно удивляет — ведь раз добраться досюда, им в тыл, смог я, то смогли бы и другие. Их как бы «враги» — с кем-то же там внутри идет перестрелка. Как-то же эти стреляющие друг в друга ожесточенно уже несколько часов недавние сограждане определяют для себя, почему кто-то «свой», а кто-то «чужой». Или нет? Как тот пацан-снайпер просто на движение в окне наугад, как бы невзначай.
Размышляя обо всем этом потихоньку примериваю броники, скинув свой бушлат. Третий или четвертый подходит оптимально — не сковывает движений, при этом плотно облегая корпус. Это ощущение еще не успело забыться за семь лет после дембеля, хотя здесь, посреди Москвы должно было бы казаться неуместным. Но уже не кажется. Уже всей этой лирике на смену пришел практический расчет, что теперь моим щитом можно в случае чего более сосредоточенно прикрывать именно голову.
Мысль о том, кто и почему может в меня стрелять пока не так важна — ведь и у людей в нескольких десятках метрах от меня стреляющих друг в друга этой причины еще позавчера не было. По мере утихания и удаления стрельбы пространство, непосредственно прилегающее к парапету перед крыльцом Белого Дома, начинает постепенно заполняться людьми. Которых я для себя уже мысленно обозначаю как «гражданских». До этого они держались на приличном отдалении сильно ниже, у лестницы, ведущей к Мэрии Москвы.
Причем даже в период еще довольно интенсивной стрельбы толпа эта удивительным образом разрасталась. И если я в целом понимал, в чем смысл присутствия тут тех, кто сформировал некое подобие муравьиной цепочки, по которой непрерывно из здания мэрии выносилась оргтехника и все, что представляло хоть какую-то ценность, то чем мотивировали себя просто зеваки я не мог взять в толк. Учитывая, что там было видно чуть ли не мамаш с колясками.
Это еще одно поразившее меня ощущение и засевшее в голове воспоминание — деловитое спокойствие и методичность мародеров, не прерывающих своей движухи даже вблизи перестрелки и неописуемое отстраненное любопытство зевак, как бы зрителей массовки, наблюдавших за совершенно никому на тот момент непонятным боестолкновением. Впрочем, возможно к тому времени часть из них уже определилась со своим эмоциональным выбором стороны. По неведомым мне основаниям и критериям, но довольно определенно.
В этом мне предстояло убедиться буквально через полчаса… К тому моменту, когда толпа у здания стала уже довольно плотной и в ней начало нарастать некое возбуждение, из Белого Дома вывели довольно большую группу милиционеров. В шинелях, без ремней, многие без шапок. Какие-то растерянные все, отстраненные и подавленные.
Как стало вскоре понятно из наполнивших толпу разговоров и пересудов, эти милиционеры после прорыва оцепления накануне то ли не смогли убежать, то ли не захотели и, якобы, некоторые добровольно остались среди защитников здания. И чуть ли не перешли на их сторону. Что вызывало у всё большей части толпы нарастающее негодование. Не очень лично мне на тот момент понятное.
На основании чего определяли свою «сторону» и причину поддержки одних и раздражения другими эти люди?
Большинство из них появилось там уже после окончания перестрелки, а те, кто ее застал и наблюдал, делали это совершенно добровольно. Никто их жизнью рисковать не заставлял. Откуда это праведное негодование в адрес и без того подавленных и запуганных мальчишек в милицейской форме, оказавшихся здесь и втянутых в этот водоворот событий не по своей воле.
Находясь в гуще толпы, я все острее ощущал, как она заводится и распаляется. Через некоторое время этих милиционеров повели вниз, в сторону гостиницы «Мир» и тут произошло неожиданное. Толпа начала пинать их, стараться ударить, плюнуть, а они покорно шли по этому узкому человеческому коридору, не пытаясь даже защититься от пинков и тычков. И тут я почувствовал, что завожусь тоже, но как бы на противоходе. В этом была какая-то подлость, низость, несправедливость толпы к этим потухшим и без того пацанам и мужикам. Словно попытка выместить на них какой-то свой страх от неуверенности и неопределенности прошедших суток. Но причем тут они?
Точки кипения мое недоумение достигло, когда вслед за милиционерами стали выводить каких-то гражданских, многие из которых были перебинтованы и все невероятно грязны и неопрятны.
И их тоже уже срывавшаяся в истерику толпа начала пинать, все больше сужая проход. Задние все сильнее давили, чтобы приблизиться и тоже дотянуться, и пнуть или ударить этих изможденных людей, которые понуро брели под градом ударов и оскорблений, не пытаясь ни закрываться, ни отвечать, отрешенные и безразличные, как во сне.
Даже не вспомню, в какой момент я обнаружил, что инстинктивно стараюсь расчистить идущим проход и растолкать пинающих. Но как сейчас четко помню момент, когда планку у меня сорвало полностью. Среди этой цепочки шел врач, в белом халате, невероятно усталый и какой-то отрешенный. Врач, который помогал тем, кому мог, и кто нуждался в помощи, кто б они ни были. Но и к нему потянулись кулаки объятых «праведным гневом» хулителей и в его адрес понеслись проклятья.
«Все, хватит, не дай Бог кто их тронет!!!!» — заорал я, пытаясь переорать и переистерить толпу.
На какое-то мгновение толпа отхлынула и замерла, видимо, сыграл в очередной раз роль мой камуфляж и броник под ним и ОМОНовский щит в руке, но хватило этого ненадолго. Разъяренная толпа снова нахлынула с тычками и проклятьями.
И вот тут мне таки пригодился мой щит. Пусть не для себя, но для защиты. Тем самым внешним ребром на передней плоскости я начал уже практически пробивать дорогу. Словно веслом выгребая в этом людском водовороте. Не особо даже глядя, куда приходится очередной «гребок». Но точно зная, что получали удар самые рьяные и неуемные, больше других стремившиеся ударить беззащитных. Когда позже вечером я пришел домой, кровоподтеков на синей матерчатой обивке ребре щита было прилично.
Дальше помню расплывчато. Как всех, кого получилось вывел, как с отвращением отошел в сторону, как не хотел уже быть ни за тех, ни за этих. Не захотел быть дальше частью этой мало объяснимой злобы и неистовства. Чем эти внешне приличные «горожане» отличались от угрюмых личностей, которых я наблюдал тут ночью? В чем была их правота и правда, дававшая им повод и основания для этой злобы и агрессии. Откуда это всплыло в совершенно мирных, никогда в массе своей не видевших войны и смерти от войны людях.
В этих еще вчера и вероятно завтра милых и спокойных московских хомячках. Еще даже не проживших и не переживших всей мерзости и подлости 1990-х. В людях, которые всего два года назад здесь же оказались еще не готовы пойти стенка на стенку, а теперь готовы были уже стрелять друг в друга. Бить, пинать, проклинать по не вполне ясной причине. За что, против чего…?
Остаток этого дня уже не так важен. Я пробыл там до самой темноты. Вернулся, снова никем не остановленный, к главному входу. Стоял за спинами спецназовцев и видел, как выводили из подъезда и сажали в автобусы Руцкого, Хасбулатова и других.
Потом двинулся к дому и обнаружил кольцо оцепления. И только отличное знание складок местности и многолетний опыт игры здесь в казаки-разбойники и в войнушку помог успешно его обойти. Точнее просочиться сквозь него. Причем успешно пронеся и броник, и щит. Которые уже не очень понятно, зачем были нужны, но я не мог все это бросить. Все еще работал инстинкт и рефлекс «боевых действий» включившийся с утра — это было мое снаряжение и его нельзя бросить до возвращения. Потом я еще поперся снова на Калининский. Зачем? Не отвечу… Наверное, чтобы уже просто доотбыть частью этого сюра и безумия в самом эпицентре.
Оттуда еще доносились периодически выстрелы огнестрельного оружия… Слава Богу, ума хватило оставить дома щит, бесполезный под высоченными небоскребами. Здесь, в подземном переходе меня приняли какие-то крепкие спецслужбисты. И спасло меня чудо и удостоверение воина-интернационалиста. Но с бронежилетом пришлось расстаться. Как и с остатками недосожженного за день адреналина. Но все эти приключения уже были не важны. Они лишь зафиналили картину этого непонятного, трагичного, противоречивого и кровавого дня в истории моей страны и моей жизни. Истории, которая во многом и на многое продолжает оказывать влияние.
В моем случае — и на осторожность и сдержанность в любых разговорах про «до основанья, а затем». Кто бы и с какой стороны их ни вел. Именно многое из пережитого и прочувствованного в эти два дня и определяет в значительной степени мое осторожное как минимум отношение к призывам «кардинально решать вопросы». Я не теоретически, а практически ощутил температуру противостояния и ненависти, которой способны быстро достигать мои дорогие сограждане.
А уж причин и поводов для злобы и взаимных претензий за время, прошедшее с октября 1993, ох, как поприбавилось…
Так что… быть добру!
